Иногда за долгие годы в Церкви мы привыкаем к обрядам, но чувствуем, что живая встреча с Богом ускользает. Почему так трудно пережить рождение свыше, почувствовать себя новым человеком? В этой беседе православные верующие из России — игумен Пётр Мещеринов и священник Антоний Лакирев честно говорят о своем видении проблемы. Расспрашивает их Елизавета Жудро.
* * *
Елизавета Жудро: Сегодня мы попробуем понять, можем ли мы обсуждать эту тему и сопоставлять разный опыт, находя в нем точки соприкосновения. Хватает ли нам слов для такого разговора и с какой стороны эта тема открывается в жизненном опыте каждого из участников?
Контекст наших собеседников очень разный: отец Пётр — монах, причем не в шумном монастыре, а на уединенном подворье; отец Антоний — приходской священник. Нам важно увидеть, получится ли у нас выстроить диалог, исходя из столь разного служения.
Начать я хотела бы с цитаты Владимира Марцинковского — замечательного деятеля начала XX века, автора «Записок верующего». Он читал лекции о Боге и Евангелии в сложнейшие для нашей страны революционные времена. В своих воспоминаниях он писал: «Исследуя вопрос о возрождении Церкви, я пришел к вопросу о возрождении отдельного входящего в нее члена. И тут я разошелся с учением современного православия. Оно учит, что человек возрождается в крещении, принимаемом бессознательно в младенческом возрасте. Слово Божье же учит, что путь к возрождению — через слышание слова, покаяние и обращение. И пример отцов Церкви, и сам крещальный чин, сохранившийся в предании, допускают крещение лишь после обращения. Поэтому недавно я принял такое крещение».
Марцинковский действительно принял повторное крещение уже во взрослом возрасте. Он решил, что после сознательного прихода к вере ему требуется обновление обетов и личного завета с Богом.
Отталкиваясь от этой цитаты, я бы хотела попросить сначала отца Петра порассуждать: как для вас соотносятся понятия Крещения и рождения свыше? Что происходит (или не происходит) в каждом из этих случаев, в том числе если речь идет о крещении младенцев? Была ли у вас личная эволюция в понимании этого вопроса и как это оформилось в вашем собственном опыте и в жизни людей, которых вы знаете?
Начнем с отца Петра, а затем передадим слово отцу Антонию.
Петр Мещеринов: Прежде всего, я должен сказать, что автор цитаты зря решился на такой радикальный шаг. Это напоминает анабаптистов XVI века, которые практиковали перекрещивание, что не одобряется Церковью, в том числе и большинством протестантских деноминаций.
Что касается моего личного опыта, я крестился уже во взрослом возрасте. К этому меня привело чтение Священного Писания и осознание того, что в нем заключена истина, которой необходимо следовать. Поводом послужила книга Владимира Соловьева «Оправдание добра». Прочитав её, я понял: коль скоро я внутренне верю Христу и Его слову, я должен войти в Его земное Тело — Его Церковь.
Глядя на это событие спустя годы, я могу засвидетельствовать: новое рождение у меня совпало с Таинством Крещения, как это и должно быть. Моя жизнь изменилась очень быстро и радикально.
Однако здесь я вижу основную проблему: в то время этот опыт никак не артикулировался. Об этом не говорили ни с амвона, ни в частных пастырских беседах, ни на исповеди. О том, что именно со мной тогда произошло, я в полной мере узнаю только сейчас, спустя 35 лет после крещения.
С самим посылом автора цитаты можно согласиться, не прибегая к его радикальным действиям. Крещение в младенчестве действительно требует последующего возобновления обетов, которые за ребенка приносили крестные. Об этом ясно писал еще святитель Феофан Затворник в книге «Путь к спасению»: когда христианин входит в разумный возраст, для него непременно должен наступить момент, когда он произносит эти обеты уже от себя лично.
Хотя это и не мой личный путь (так как я крестился взрослым), я могу быть свидетелем: если человек крестится сознательно по вере, новое рождение несомненно происходит и начинает в нем действовать. Главное — этому действию не сопротивляться.
Если говорить о моей духовной эволюции, то всё началось ещё в советское время, в начале восьмидесятых. Мне в руки попало Священное Писание. Помню, как прочитал всего несколько страниц Евангелия от Матфея и всем существом ощутил: здесь истина. В чистом виде.
В те годы я читал много атеистической литературы. Парадокс, но из этих книг можно было почерпнуть немало знаний: хотя авторы возводили хулу на Бога и Церковь, они приводили обширные цитаты, которые давали пищу для размышлений. Позже, с началом Перестройки, начал издаваться двухтомник Владимира Соловьева в серии «Философское наследие» — он оказал на меня огромное влияние. Именно под этим впечатлением я и принял Крещение.
При этом никакого церковного научения у меня за плечами не было. Отношение к институту Церкви тогда складывалось непростое: мне нравилось заходить в храм на Ваганьковском кладбище, рядом с которым мы жили, я любил саму атмосферу, но священнослужители вызывали у меня чувство дистанции.
Сейчас я скажу вещь, которая кому-то покажется резкой: слава Богу, что тогда не было этого «научения». В меня не успели заложить те «сваи», которые обычно закладываются при традиционном церковном воспитании. К большому сожалению, я вижу, что наша современная церковная педагогика (о которой я говорю постоянно, как заезженная пластинка) не артикулирует важные смыслы, а скорее дезориентирует человека.
Вы верно заметили в начале беседы: у нас действительно нет адекватного языка для обсуждения духовного опыта. И его нет именно потому, что отсутствует педагогическая база. В итоге новое рождение во мне действует, я им дорожу, но горько, что десятилетия прошли в неведении.
То, о чем мы сейчас пытаемся говорить, должно быть «азбукой для первого класса» на катехизации перед Крещением. Люди не должны приходить к этим истинам спустя полжизни, через мучительные поиски и познание на ощупь. Церковь по самому своему устройству обязана говорить об этом сразу. Возможно, наш сегодняшний разговор станет попыткой восполнить этот пробел для будущих поколений.
Елизавета Жудро: Я хотела бы уточнить один момент. Вы сказали, что только сейчас, ретроспективно, начинаете понимать, что же с вами тогда произошло. А что именно вы начинаете осознавать? Как бы вы сформулировали в нескольких словах: что же с вами тогда происходило на самом деле?
Петр Мещеринов: Знаете, я ведь совершенно не собирался уходить в монастырь. Я занимался музыкой, и мне это по-настоящему нравилось — до сих пор по призванию я ощущаю себя музыкантом. Но жизнь распорядилась иначе: возникли такие сильные внутренние побуждения, которым я не мог и не хотел противиться. Именно они привели меня на тот путь, по которому я иду уже многие годы.
Здесь важно верно расставить акценты. Я никогда не стремился к священству. Меня влекло монашество, которое я понимал как возможность глубоких, индивидуальных отношений с Богом. Однако на меня легла обязанность священства и пастырского служения. Я воспринимаю это не просто как работу, а как задание от Бога, которое стараюсь выполнять.
Поэтому сейчас я занимаюсь не столько осмыслением собственного пути, сколько поиском ответов на вопрос: как помочь людям, оказавшимся в похожем положении? А многие находятся в ситуации гораздо более сложной. Наше традиционное церковное воспитание порой забивает в сознание человека такие «сваи», которые потом приходится мучительно выкорчевывать. Нужно пройти через это сопротивление системы, чтобы лишь к концу жизни начать осознавать и понимать начальные истины веры.
Елизавета Жудро: Большое спасибо, отец Пётр. Теперь мы обратимся к вам, отец Антоний. Как этот путь сложился у вас? Дает ли ваш личный опыт основания для того, чтобы выделять новое рождение в какое-то отдельное событие или этап духовной жизни? Происходила ли у вас со временем эволюция в понимании этого вопроса и что вы замечали в этом отношении, наблюдая за близкими вам людьми?
Антоний Лакирев: Конечно, Крещение и новое рождение — вещи совершенно разные. Должен сказать, что готов подписаться под каждым словом отца Петра. Я тоже прекрасно помню учебники научного атеизма с подчеркнутыми цитатами из Писания.
Я крестился в 1978 году, когда мне было пятнадцать лет. О вере я не знал ровным счетом ничего. Пожалуй, единственным моим «багажом» был детский вопрос отцу: «Почему седьмой день недели называется воскресеньем?» Ему тогда ничего не оставалось, как вкратце рассказать мне о Христе. Еще помню, как в детстве мне попался напечатанный на папиросной бумаге комикс по евангельскому сюжету.
Первую Библию, как и книги Солженицына, мне дали почитать всего на одну ночь, когда я был на первом или втором курсе университета. Отец Пётр начал свое знакомство с Евангелия от Матфея, а я — с первых глав Книги Бытия и Евангелия от Иоанна.
Как и мой собеседник, я вижу особую милость Божью в том, что Господь провел меня мимо официальной церковной педагогики вплоть до того момента, пока я не познакомился с отцом Александром Менем. Я согласен: такая педагогика зачастую малополезна. Не знаю, можно ли с этим что-то сделать, но само понимание проблемы — это уже шаг вперед.
Что касается нового рождения, то об этом крайне трудно говорить, не прибегая к протестантскому языку. Впрочем, лично я не вижу в этом ничего плохого, хотя в определенных кругах такая терминология и вызывает «глухое ворчание».
В моем случае это был довольно длинный процесс. Более того, я искренне надеюсь, что он еще не закончился. Мне самому очень интересно: а что же еще будет дальше?
Я не раз видел протестантов — пятидесятников или баптистов, — да и среди православных встречал людей, в жизни которых произошел резкий, яркий переворот. У них действительно в один момент менялись и жизнь, и отношения с Богом. Такое бывает, но в нашем контексте это, скорее, исключение. Правилом же остается ситуация, когда человека крестили в детстве, и кто-то другой произнес за него обеты.
Я знаю все аргументы, которые принято приводить в оправдание этой практики, но, честно говоря, для меня вопрос о ее правильности остается открытым. По моему ощущению, христианская жизнь начинается только с личного знакомства с Иисусом из Назарета. И никак иначе.
В этом свете младенческое Крещение — штука очень сомнительная. Я прекрасно понимаю людей, которые, повзрослев и придя к вере, хотят пройти через это заново, чтобы сознательно вступить в Завет с Господом. Ведь что там были за обеты? Что именно произносили крестные? Даже если ты крестился взрослым, в чинопоследовании едва ли запечатлевается что-то, кроме вопросов: «Сочетаешься ли Христу?» и «Веруешь ли Ему как Царю и Богу?».
Будь мы свободнее в своем творчестве, мы бы, наверное, разработали особый православный чин — некое «повторение обетов» или обновление завета. Это позволило бы людям пережить этот момент осознанно, не нарушая догмата о неповторимости самого Таинства. Ведь жизнь действительно начинается по-новому именно в момент личной встречи, а не по факту совершения обряда в детстве.
Петр Мещеринов: Мне кажется, что в Западной церкви этот вопрос решен гораздо удачнее. И у католиков, и у протестантов существует конфирмация. Я сам был свидетелем того, как дети целый год проходят катехизацию перед сознательным принятием веры. Это лучший выход в ситуации, когда традиция крестить младенцев уже сложилась. У нас же, к сожалению, ничего подобного нет.
Антоний Лакирев: Даже при наличии такой традиции, люди по-разному осознают встречу со Христом. И потребность как-то это оформить — естественна. Хотя, с другой стороны, можно просто поднять глаза к небу, помолиться и сказать: «Ты — мой Царь с сегодняшнего дня и навсегда». Этого уже достаточно.
Правильный путь очевиден: сначала познакомиться со Христом, узнать Его хотя бы в минимальной степени, принять Его как своего личного Спасителя (говоря протестантским языком), а затем начать приводить свою жизнь в соответствие с этой верой.
Но мы живем в условиях, которые я бы назвал патологическими. Я не планирую дожить до момента, когда это изменится — на это потребуются десятилетия. Однако делать вид, что всё в порядке, контрпродуктивно. Мы можем сколько угодно рассуждать о крещении младенцев и о том, что они «когда-нибудь потом» всё поймут сами.
Но страшно другое: по своему опыту могу сказать, что до момента личной встречи твое христианство остается поверхностным. Ты просто не берешь ту полноту дара, которую предлагает Бог. При этом мы часто ждем от Таинства каких-то бытовых чудес, но это не та проблема, которая решается Крещением, и уж тем более рождением свыше.
Если ты перестаешь считать сложившуюся ситуацию нормальной, из этого логически следует необходимость перемен — в том числе и многих вещей неприятных, болезненных.
Но есть еще один важный момент. Оглядываясь назад, ты вдруг осознаешь, что на протяжении последних двадцати или тридцати лет с тобой что-то происходило. Ты понимаешь, насколько потрясающе то, что открывает тебе Бог. Твоя жизнь может оставаться такой же трудной, интересной или радостной, как у всех остальных, но она начинает выглядеть совершенно иначе. От подножия Креста.
Дары Духа, помимо всего прочего, меняют саму «оптику», через которую ты смотришь на собственную жизнь и на жизни других людей.
Для меня большой милостью Божьей стало то, что этот процесс шел медленно и постепенно, почти незаметно для меня самого. И слава Богу! Это воспринималось как нечто простое и естественное, а потом, спустя годы, ты вдруг открываешь: «Так вот оно что это было на самом деле».
Петр Мещеринов: Видите ли, даже основоположники пиетизма, где понятие нового рождения стоит во главе угла, расходились в этом вопросе. Франке считал, что это должно быть яркое, запоминающееся событие. Шпенер же, напротив, говорил, что процесс может идти именно так, как вы сейчас описали: постепенно, медленно и осознаваться лишь в ретроспективе.
Это очень важное замечание. Большинство духовных событий — и в этом проявляется милость Божья — в сам момент их совершения чаще всего не осознаются. Тем более это касается периодов внутренних искушений, охлаждения или скорби. Когда мы проходим через них, мы редко можем сказать: «Сейчас Бог осуществляет со мной Свою педагогику». Но «задним числом» это становится видно предельно ясно.
Поэтому я считаю, что постепенное, почти незаметное осознание своего пути — это как раз нормальный и естественный процесс.
Антоний Лакирев: В связи с этим мне вспоминается фраза великого педагога Антона Макаренко: «Теоретически она лошадь, а практически она падает». Теоретически мы представляем Церковь как общину учеников Христа, каждый из которых лично с Ним познакомился, подружился, принял Дары Духа, крестился, вступил в Завет и сознательно вошел в конкретную общину. Но то, что мы называем Церковью сегодня, — далеко не всегда соответствует этому образу.
При этом мне совсем не близка идея объявить «какими-то не такими» тех людей, кто не пережил подобного опыта или еще не осознал своего призвания. Возможно, в силу своих грехов я очень уповаю на слова Христа о том, что Он не изгонит приходящего к Нему. А вернее будет сказать — «приползающего». Господь принимает человека любым: косым, кривым, на любом, даже самом раннем этапе пути.
Конечно, есть тропинки, которые ведут в болото и которых стоит избегать. Если говорить честно о нашей церковной педагогике, то я не раз видел людей, которые десятки лет положили на то, чему их учили, а потом приходили и говорили: «Всё развалилось — семья, жизнь, биография». И вставал страшный вопрос: «Зачем всё это было?»
То, что вы в своих текстах называете расцерковлением — это очень реальная и болезненная вещь. Оказывается, существует масса вещей, которые объявляются «необходимыми этапами» духовного роста, а на деле оказываются кривой дорожкой, ведущей в тупик.
Петр Мещеринов: Нужно хотя бы говорить об этом по возможности во всеуслышание. Знаете, почему для меня так важно заниматься переводами и текстами? Чтобы в мире существовало слово. Чтобы человек, вбив что-то в поисковик, наткнулся на текст, который может ему помочь. А прочитает он его или нет — это уже его выбор.
Мой пастырский энтузиазм давно остыл. Раньше я мог бегать за человеком, убеждать: «Ну послушай, я тебе сейчас всё объясню!» А сейчас мне очень близки слова Христа, сказанные ученикам: «Не хотите ли и вы отойти?» Это звучит очень понятно и трезво. Моя задача — оставить свидетельство, а не навязывать его.
Антоний Лакирев: Будут они слушать или нет — это уже не в моей власти. Но, как сказано в Писании, «пусть знают, что был пророк среди них».
Петр Мещеринов: Дело даже не в статусе «пророка». Речь об элементарной информационной доступности. Эту катехизацию — просвещение тех, кто ищет ответы, — каждый из нас на своем месте в меру сил и делает.
А «спасти всё русское православие» у нас не получится. Да оно, честно говоря, в этом и не нуждается. Наша задача гораздо скромнее и в то же время важнее: быть честными в своем служении и давать людям то знание, которым мы обладаем.
Антоний Лакирев: Именно так. В конечном счете, вера — это пространство личной свободы, где каждый сам несет ответственность за свой выбор.
Источник:
https://www.youtube.com/watch?v=XFf_9iSbZms